Спектакль "Дар", Владимир Набоков

Мастерская Петра Фоменко, Москва

Постановка: Евгений Каменькович

Поставить набоковский "Дар"? Мне это казалось чем-то несуразным. Я не представлял свое самое любимое произведение Владимира Владимировича распятым, словно засушенная бабочка, на сцене. Но все-таки пошел смотреть. Потому что поставили Фоменки. Даже несмотря на то, что это уже была работа не Учителя, а ученика.

И что? Три часа сорок пять минут, с одним антрактом. Набоковский текст сбережен, - прямо как в радиопостановках (на этой ноте должен был бы появиться Кортасар). Постановка Каменьковича вообще-то и есть радиопостановка. И за это ему поклон. Набоковский текст сохранен. С пиететом. Чуть ли не запятые и многоточия озвучиваются со сцены. Это - хорошо. За скобками первоисточника остался разве что "роман в романе", где Николай Гаврилович Чернышевский листает в ссылке марксов "Капитал", но не читает, складывает из страниц кораблики и пускает их вниз по Вилюю. И плывут кораблики...

В театральной постановке кораблики из "Капитала" по Вилюю не плывут. Изъят Н.Г., лишь пунктиром обозначен "роман в романе". Это - тоже хорошо.

Но артисты теряются. Такой всеобъемлющий русский язык, как в "Даре", вряд ли каждому под силу. Исполнитель Федора Годунова-Чердынцева тут теряется особенно. Поэт Кончеев (или тень его), один из ключевых элементов "Дара", - безнадежен. Даже блистательная Полина Кутепова теряется в смутной роли "Критика", - это, пожалуй, то немногое, что режиссер рискнул добавить "от себя"; рискнул, но тут же сам себя и испугался: махина В.В. еще как давит! А, испугавшись сам, и Кутепову испугал, видимо. Отец - это полный провал; и даже шанс, очень театральный, данный в гениально прописанной сцене свидания-столкновения его и Матери в Средней Азии, которую способна была вытянуть Серафима Огарева, - даже этот шанс провален.

Амбарцум Кабанян вполне находит себя в роли Александра Яковлевича (тоже Чернышевского), где от сумасшествия до прозрения - один шаг. Из дивных актерских находок, из даров этого вечера - Екатерина Смирнова, играющая Таню, сестру Федора Годунова-Чердынцева. С сестрами у В.В. вообще отношения особые. Найти тут правильную тональность, - и для постановщика, и для актрисы должно быть головоломкой. Смирнова решает ее легко.

Тут ждешь даже явления гумилевского Трамвая... но в итоге постановщик сдерживает себя, и ни капусты, ни брюквы, ни Гумилева, ни даже призрака Гумилева... а просто берлинский трамвай и набоковский текст... продолжение радиопостановки с аккуратным сбережением текста. Вообще-то, актеры могли бы оставаться "за кадром". И тогда я был бы совсем рад этим вечером, этим очередным перечитыванием гениального "Дара"...

Ну а следом будут несколько моих любимых цитат в подтверждение. Все они, кстати, аккуратно присутствовали в спектакле у Фоменок, - за одно это им искреннее спасибо; вечер в Театре (а театр Фоменко - он остается с большой буквы) - это ведь тот воздух, который расширяет легкие... как сам В.В. в "Даре" говорил о поэзии Пушкина.

О ВЕСНЕ. "Тяжесть весны совершенно бездарна, - спать, спать!" 

О ПУШКИНЕ. "У пушкинского читателя увеличиваются легкие в объеме". 

ОБ ИСТИНЕ. "И среди грома глупости, литавров скуки, рабьих великолепий, - маленький ярмарочный писк грошовой истины". 

ЧТО ПОШЛЕЕ ВСЕГО НА СВЕТЕ. "И он почувствовал то, что пошлее всего на свете – укол упущенного случая". 

О ДОСТОЕВСКОМ. "Обратное превращение Бедлама в Вифлеем – вот вам Достоевский". 

О ЛЕТЕ. "Длинное многоточие прекрасных дней, прерываемых изредка междометием грозы".

О СВОЙСТВАХ ПАМЯТИ "Странно, каким восковым становится воспоминание, как подозрительно хорошеет херувим по мере того, как темнеет оклад, - странное, странное происходит с памятью… Взамен дивных привидений нам остается веер цветных открыток".

ПЯТЕРКА КРЕМЛЕВСКИХ ВЛАДЫК, ИЛИ ВОССТАНИЕ КУРДОВ.

«Он, для кого так называемая политика (все это дурацкое чередование пактов, конфликтов, обострений, трений, расхождений, падений, перерождений ни в чем не повинных городков в международные договоры) не значила ничего, погружался, бывало, с содроганием и любопытством, в просторные недра (…) где рядом с кнопкой «Локарно» была кнопка «локаут» и где в ложно умную, ложно занимательную игру вовлекались разнокалиберные символы: «пятерка кремлевских владык» или «восстание курдов» или совершенно потерявшие человеческий облик отдельные имена (…); это был мир вещих предсказаний, предчувствий, таинственных комбинаций, мир, который в сущности был во стократ призрачней самой отвлеченной мечты». (…)

«Как многим бесплатным болтунам, ему казалось, что вычитанные им из газет сообщения болтунов платных складываются у него в стройную систему, следуя которой, логический и трезвый ум (его ум в данном случае) без труда может объяснить и предвидеть множество мировых событий. Названия стран и имена главных представителей обращались у него вроде как в ярлыки на более или менее полных, но, по существу, одинаковых сосудах, содержание которых он переливал так и этак. Франция чего-то боялась и потому никогда бы не допустила. Англия того-то добивалась… Словом – мир, создаваемый им, получался каким-то собранием ограниченных, безъюморных, безликих, отвлеченных драчунов, и чем больше он находил в их взаимных действиях ума, хитрости, предусмотрительности, тем становился этот мир глупее, пошлее и проще». 

О ЗАМУТНЕНИИ ИСТОЧНИКА. "Вдруг ему стало обидно – отчего это в России все сделалось таким глохоньким, корявым, серым, как это она могла так оболваниться и притупиться? Или в старом стремлении «к свету» таился роковой порок, который по мере естественного продвижения к цели становился все виднее, пока не обнаруживалось, что этот «свет» горит в окне тюремного надзирателя, только и всего? Когда началась эта страшная зависимость между обострением жажды и замутнением источника?". 

дар.jpg

8 мая 2018 г., Москва