Левитан
"Мостик Левитана"... как часто в детстве я слышал это словосочетание. Потому что по материнской линии предки были как раз из Саввинской слободы под Звенигородом, а по отцовской - ездили сюда, гуляли, снимали дачу на лето. И как часто, переходя через речку Сторожку (то есть ручей, конечно), я думал, что перехожу по "мостику Левитана".
То есть сначала, в раннем детстве, мы подружились с Исааком Эльяшевичем Левитаном заочно - через Саввинскую слободу; ну а потом был, конечно, поход в Третьяковку, радостное открытие зала Левитана, с которым у меня нашлось куда больше общего, чем мостик: восторг и радость от простой среднерусской природы. И вот сегодня я снова в Третьяковке. Снова, чтобы встретиться с творчеством Левитана.
И чтобы в ближайшие дни поговорить с вами о Левитане чуть подробнее, - готовясь к походам по "левитановским местам" Звенигородской земли, которые - походы - уже не за горами; во всех смыслах этого слова.
А пока, глядя на эту...хм... специфическую погоду за окном, читаю письмо Левитана его другу А.П. Чехову: "Ты великолепно придумал зимовать в Ялте. Чудак, ты хочешь в Москву! Если б ты только мог себе представить, какая безмерно сволочная погода у нас, ты бы перестал желать этого, и был бы в восторге, что солнце, тепло окружают тебя"
То есть сначала, в раннем детстве, мы подружились с Исааком Эльяшевичем Левитаном заочно - через Саввинскую слободу; ну а потом был, конечно, поход в Третьяковку, радостное открытие зала Левитана, с которым у меня нашлось куда больше общего, чем мостик: восторг и радость от простой среднерусской природы. И вот сегодня я снова в Третьяковке. Снова, чтобы встретиться с творчеством Левитана.
И чтобы в ближайшие дни поговорить с вами о Левитане чуть подробнее, - готовясь к походам по "левитановским местам" Звенигородской земли, которые - походы - уже не за горами; во всех смыслах этого слова.
А пока, глядя на эту...хм... специфическую погоду за окном, читаю письмо Левитана его другу А.П. Чехову: "Ты великолепно придумал зимовать в Ялте. Чудак, ты хочешь в Москву! Если б ты только мог себе представить, какая безмерно сволочная погода у нас, ты бы перестал желать этого, и был бы в восторге, что солнце, тепло окружают тебя"
Исаак Левитан любил папоротники и флоксы. Когда его хоронили, его ученики положили флоксы на его могилу. Его детство прошло в мучительной бедности. Как и его брат Авель, он мечтал стать живописцем.
К прошению о поступлении в училище живописи, ваяния и зодчества приложил раввинское свидетельство №21 и 15 рублей. Затем братья Левитаны подали прошение о том, чтобы избавить их от платы, "не имея ровно никакой возможности внести за право учения". Но диплома он так и не получил, - не хватило упорства. Ограничился получением "свидетельства". С финансами наладилось, когда пришел успех; его картины стали хорошо продаваться. Теперь можно было ездить - хоть в Крым, хоть в Швейцарию. Ездил.
Но предпочитал Подмосковье. Был красив: с него не раз писали Христа. Был самоироничен: "Не правда ли, я очень похож на богатого перса, торгующего бирюзой". В письмах то и дело именовал себя "старый хрыч". Имел большой успех у женщин; да и в целом к нему относились с симпатией. Любил охотиться. Имел склонность к суициду
К прошению о поступлении в училище живописи, ваяния и зодчества приложил раввинское свидетельство №21 и 15 рублей. Затем братья Левитаны подали прошение о том, чтобы избавить их от платы, "не имея ровно никакой возможности внести за право учения". Но диплома он так и не получил, - не хватило упорства. Ограничился получением "свидетельства". С финансами наладилось, когда пришел успех; его картины стали хорошо продаваться. Теперь можно было ездить - хоть в Крым, хоть в Швейцарию. Ездил.
Но предпочитал Подмосковье. Был красив: с него не раз писали Христа. Был самоироничен: "Не правда ли, я очень похож на богатого перса, торгующего бирюзой". В письмах то и дело именовал себя "старый хрыч". Имел большой успех у женщин; да и в целом к нему относились с симпатией. Любил охотиться. Имел склонность к суициду
Приторно
В мае 1897 года Исаак Левитан писал в одном из писем: «Сижу теперь у подножия Mont-Blanc и трепещу от восторга! – Высоко, далеко, прекрасно! Взобравшись на вершину Mont-Blanc, уже можно рукой коснуться неба». Его пейзажи «Озеро Комо», «Монблан», - они известны и, да, свидетельствуют об умении Левитана передавать чуждую ему и незнакомую природу. Но вместе с тем как правы те, кто утверждает, что эта природа не была ему так близка и понятна, не говорила ему так много, как скромная красота среднерусской полосы, как родные поля и березки, и что потому в пейзажах Италии и Швейцарии мы не находим той проникновенности и задушевности, которые характеризуют лучшие полотна Левитана.
Восхищаясь как художник красотой Северной Италии и Швейцарии, Левитан во время поездок за рубеж тоскует по родной природе, где нет «ни замков, ни морей, ни гор». Эта тоска пейзажиста охватывала его особенно весной: «…меня тянет в Россию и так мучительно хочется видеть тающий снег, березку (письмо от 16 апреля 1894 года). «Воображаю, какая прелесть теперь у нас на Руси – реки разлились, оживает все».
И он даже готов утверждать в порыве увлечения, что «только в России может быть настоящий пейзажист» (письмо А.М. Васнецову от 9 апреля 1894 года). Но не только природа была ему дорога на родине. «Наша сущность, - пишет он 13 апреля 1897 года из Генуи, - наш дух может быть только покоен у себя, на своей земле, среди своих, которые, допускаю, могут быть минутами неприятны, тяжелы, но без которых еще хуже». В 1897 году он пишет Чехову с юга Франции: "Beaulieu знаю и не люблю, как всю Rivière’у. Приторно".
В том же году, тому же Чехову, из Германии: " Думаю через десять, 14 дней ехать в дорогую все-таки Русь. Некультурна[я] страна, а люблю ее, подлую!"
На фото вверху: Саввинская Слобода под Звенигородом, как увидел ее Левитан в 1884 году, за три года до того, как в этом селе родилась моя прабабка Анастасия Петровна
В мае 1897 года Исаак Левитан писал в одном из писем: «Сижу теперь у подножия Mont-Blanc и трепещу от восторга! – Высоко, далеко, прекрасно! Взобравшись на вершину Mont-Blanc, уже можно рукой коснуться неба». Его пейзажи «Озеро Комо», «Монблан», - они известны и, да, свидетельствуют об умении Левитана передавать чуждую ему и незнакомую природу. Но вместе с тем как правы те, кто утверждает, что эта природа не была ему так близка и понятна, не говорила ему так много, как скромная красота среднерусской полосы, как родные поля и березки, и что потому в пейзажах Италии и Швейцарии мы не находим той проникновенности и задушевности, которые характеризуют лучшие полотна Левитана.
Восхищаясь как художник красотой Северной Италии и Швейцарии, Левитан во время поездок за рубеж тоскует по родной природе, где нет «ни замков, ни морей, ни гор». Эта тоска пейзажиста охватывала его особенно весной: «…меня тянет в Россию и так мучительно хочется видеть тающий снег, березку (письмо от 16 апреля 1894 года). «Воображаю, какая прелесть теперь у нас на Руси – реки разлились, оживает все».
И он даже готов утверждать в порыве увлечения, что «только в России может быть настоящий пейзажист» (письмо А.М. Васнецову от 9 апреля 1894 года). Но не только природа была ему дорога на родине. «Наша сущность, - пишет он 13 апреля 1897 года из Генуи, - наш дух может быть только покоен у себя, на своей земле, среди своих, которые, допускаю, могут быть минутами неприятны, тяжелы, но без которых еще хуже». В 1897 году он пишет Чехову с юга Франции: "Beaulieu знаю и не люблю, как всю Rivière’у. Приторно".
В том же году, тому же Чехову, из Германии: " Думаю через десять, 14 дней ехать в дорогую все-таки Русь. Некультурна[я] страна, а люблю ее, подлую!"
На фото вверху: Саввинская Слобода под Звенигородом, как увидел ее Левитан в 1884 году, за три года до того, как в этом селе родилась моя прабабка Анастасия Петровна
Чайка и Левитан
Художник Исаак Левитан был склонен к суициду. Но иногда мог и изобразить попытку самоубийства, чтобы выйти из сложных жизненных ситуаций. Вот что вспоминает про Левитана Михаил Чехов - брат Антона Павловича, с которым Левитан был дружен: "Я не знаю в точности, откуда у брата Антона появился сюжет для его «Чайки», но вот известные мне детали.
Где-то на одной из северных железных дорог, в чьей-то богатой усадьбе жил на даче Левитан. Он завел там очень сложный роман, в результате которого ему нужно было застрелиться или инсценировать самоубийство. Он стрелял себе в голову, но неудачно: пуля прошла через кожные покровы головы, не задев черепа. Встревоженные герои романа, зная, что Антон Павлович был врачом и другом Левитана, срочно телеграфировали писателю, чтобы он немедленно же ехал лечить Левитана.
Брат Антон нехотя собрался и поехал. Что было там, я не знаю, но по возвращении оттуда он сообщил мне, что его встретил Левитан с черной повязкой на голове, которую тут же при объяснении с дамами сорвал с себя и бросил на пол. Затем Левитан взял ружье и вышел к озеру. Возвратился он к своей даме с бедной ни к чему убитой им чайкой, которую и бросил к ее ногам. Эти два мотива выведены Чеховым в «Чайке».
Забавным образом, в одном из своих поздних писем Левитан просит у Чехова... вот-вот, "Чайку", а то не достать: "Дорогой Антон Павлович! Нет ли у тебя экземпляра «Чайки» и «Дяди Вани»? Это нужно для одного переводчи[ка] твоего на немецкий язык (фамилию его забыл сейчас), котор[ый], между прочим, желает поставить обе эти пьесы в Мюнхен[е]. Если нет, то укажи, где достать. Как здоровье? Небось, у Вас разгар весны? Завидую.
Я только что вернулся из Питера с выставк[и]. Уста[л], как сукин сын и ненавижу все, кроме тебя, конечно, и прелестной Книппер". Через четыре месяца после этого письма Левитан умер по-настоящему
Художник Исаак Левитан был склонен к суициду. Но иногда мог и изобразить попытку самоубийства, чтобы выйти из сложных жизненных ситуаций. Вот что вспоминает про Левитана Михаил Чехов - брат Антона Павловича, с которым Левитан был дружен: "Я не знаю в точности, откуда у брата Антона появился сюжет для его «Чайки», но вот известные мне детали.
Где-то на одной из северных железных дорог, в чьей-то богатой усадьбе жил на даче Левитан. Он завел там очень сложный роман, в результате которого ему нужно было застрелиться или инсценировать самоубийство. Он стрелял себе в голову, но неудачно: пуля прошла через кожные покровы головы, не задев черепа. Встревоженные герои романа, зная, что Антон Павлович был врачом и другом Левитана, срочно телеграфировали писателю, чтобы он немедленно же ехал лечить Левитана.
Брат Антон нехотя собрался и поехал. Что было там, я не знаю, но по возвращении оттуда он сообщил мне, что его встретил Левитан с черной повязкой на голове, которую тут же при объяснении с дамами сорвал с себя и бросил на пол. Затем Левитан взял ружье и вышел к озеру. Возвратился он к своей даме с бедной ни к чему убитой им чайкой, которую и бросил к ее ногам. Эти два мотива выведены Чеховым в «Чайке».
Забавным образом, в одном из своих поздних писем Левитан просит у Чехова... вот-вот, "Чайку", а то не достать: "Дорогой Антон Павлович! Нет ли у тебя экземпляра «Чайки» и «Дяди Вани»? Это нужно для одного переводчи[ка] твоего на немецкий язык (фамилию его забыл сейчас), котор[ый], между прочим, желает поставить обе эти пьесы в Мюнхен[е]. Если нет, то укажи, где достать. Как здоровье? Небось, у Вас разгар весны? Завидую.
Я только что вернулся из Питера с выставк[и]. Уста[л], как сукин сын и ненавижу все, кроме тебя, конечно, и прелестной Книппер". Через четыре месяца после этого письма Левитан умер по-настоящему
Под Звенигородом, в Саввинской слободе, Исаак Левитан бывал неоднократно: весной 1884 года, осенью 1886 года, летом и осенью 1887 года... за год до того, как в Саввинской слободе в крестьянской семье родилась моя прабабка Анастасия Петровна. Левитан видел эти места такими, какими их должна была видеть баба Настя, когда была маленькой. Здесь он написал "Мостик. Саввинская слобода", "Саввинская слобода под Звенигородом", "Осеннее утро. Туман", "Заросший пруд", "Звенигород"...
И здесь Левитану пришел замысел одной из самых замечательных картин "Тихая обитель". Вот как это было (по воспоминаниям его подруги С. Кувшинниковой, с которой он проводил тут лето): "Во время жизни в слободке под Саввиным монастырем, Левитан сильно страдал от невозможности выразить на полотне все, что бродило неясно в его душе.
Однажды он был настроен особенно тяжело, бросил совсем работать, говорил, что все для него кончено и что ему не для чего больше жить, если он до сих пор обманывался в себе и напрасно воображал себя художником.
Будущее представлялось ему безотрадно мрачным, и все мои попытки рассеять эти тяжелые думы были напрасны. Наконец я убедила Левитана уйти из дому, и мы пошли по берегу пруда, вдоль монастырской горы. Вечерело.
Солнце близилось к закату и обливало монастырь горячим светом последних лучей, но и эта красивая картина не разбудила ничего в душе Левитана. Но вот солнце стало заходить совсем. По склону горы побежали тени и покрыли монастырскую стену, а колокольни загорелись в красках заката с такой красотой, что невольный восторг захватил и Левитана. Зачарованный, стоял он и смотрел, как медленно всё сильнее и сильнее розовели в этих лучах главы монастырских церквей, и я с радостью подметила в глазах Левитана знакомый огонек увлечения.
Скоро погасли яркие краски на белых колокольнях, и, освещенные зарей, они лишь слегка розовели в темнеющем небе, а кресты огненными запятыми загорелись над ним. Картина была уже иная, но чуть ли не еще более очаровательная… Невольно заговорил Левитан об этой красоте, о том, что ей можно молиться, как богу, и просить у нее вдохновения, веры в себя, и долго волновала нас эта тема.
В Левитане точно произошел какой-то перелом, и когда мы вернулись к себе, об был уже другим человеком. Еще раз обернулся он к бледневшему в сумерках монастырю и задумчиво сказал: - Да, я верю, что это даст мне когда-нибудь большую картину".
Но должно было пройти еще три года, прежде чем, бродя по окрестностям Юрьевца, в Плёсе, он увидел ютившийся в рощице монастырёк, вспомнил свое переживание под Саввино-Сторожевским монастырем Звенигорода и... написал "Тихую обитель" - творческий синтез Звенигорода и Плёса
И здесь Левитану пришел замысел одной из самых замечательных картин "Тихая обитель". Вот как это было (по воспоминаниям его подруги С. Кувшинниковой, с которой он проводил тут лето): "Во время жизни в слободке под Саввиным монастырем, Левитан сильно страдал от невозможности выразить на полотне все, что бродило неясно в его душе.
Однажды он был настроен особенно тяжело, бросил совсем работать, говорил, что все для него кончено и что ему не для чего больше жить, если он до сих пор обманывался в себе и напрасно воображал себя художником.
Будущее представлялось ему безотрадно мрачным, и все мои попытки рассеять эти тяжелые думы были напрасны. Наконец я убедила Левитана уйти из дому, и мы пошли по берегу пруда, вдоль монастырской горы. Вечерело.
Солнце близилось к закату и обливало монастырь горячим светом последних лучей, но и эта красивая картина не разбудила ничего в душе Левитана. Но вот солнце стало заходить совсем. По склону горы побежали тени и покрыли монастырскую стену, а колокольни загорелись в красках заката с такой красотой, что невольный восторг захватил и Левитана. Зачарованный, стоял он и смотрел, как медленно всё сильнее и сильнее розовели в этих лучах главы монастырских церквей, и я с радостью подметила в глазах Левитана знакомый огонек увлечения.
Скоро погасли яркие краски на белых колокольнях, и, освещенные зарей, они лишь слегка розовели в темнеющем небе, а кресты огненными запятыми загорелись над ним. Картина была уже иная, но чуть ли не еще более очаровательная… Невольно заговорил Левитан об этой красоте, о том, что ей можно молиться, как богу, и просить у нее вдохновения, веры в себя, и долго волновала нас эта тема.
В Левитане точно произошел какой-то перелом, и когда мы вернулись к себе, об был уже другим человеком. Еще раз обернулся он к бледневшему в сумерках монастырю и задумчиво сказал: - Да, я верю, что это даст мне когда-нибудь большую картину".
Но должно было пройти еще три года, прежде чем, бродя по окрестностям Юрьевца, в Плёсе, он увидел ютившийся в рощице монастырёк, вспомнил свое переживание под Саввино-Сторожевским монастырем Звенигорода и... написал "Тихую обитель" - творческий синтез Звенигорода и Плёса
