ЧЕРЕЗ ЗЫБУЧИЕ ПЕСКИ

1 апреля 2026 г.

ЧЕРЕЗ ЗЫБУЧИЕ ПЕСКИ. Углубляясь в переулки Старой Гаваны – да и не только там, но и во вполне респектабельном, ну и что, что обшарпанном, ведадо, – то и дело натыкаюсь на блошиные рынки, и сердце сжимается.

Хочется отвернуться от этих лотков. Это из той серии, что "бедность – не порок, нищета – порок".

Тут какие-то побитые банки-склянки, изношенные тапочки от кукол и рядом изношенные головы этих самых кукол, отчлененные от тел какой-то неведомой, чудовищной гильотиной... В эти моменты думаешь: Гавана, как же низко ты пала!

Ведь я помню, как, приехав сюда впервые в 1988 году, с удовольствием рассматривал торговые лотки, даже что-то там находил для себя, для студента, что-нибудь практичное или на память. Всё это тогда стоило гроши, даже и для студента, у которого кроме грошей и не было ничего...

Но вдруг понимаешь, что память и время играют с тобой злую шутку. Я тогда был первый раз за границей, вообще. В Москве всё было серо, и становилось еще серей... Не поэтому ли всякую мало-мальски забавную безделушку, тоскливо-ширпотребную поделку для нетребовательных, лишенных элементарного вкуса, туристов я воспринимал за художественное откровение и отсчитывал песо, чтобы порадовать в Москве маму с бабушкой? Нет, это не гаванские блошиные рынки и лотки обнищали. Это я – вырос.

И тут мне на помощь приходит Хосе Лесама Лима; не самый известный у нас кубинский писатель, а на Кубе известный, но не очень поощрявшийся как заумный, а от зауми, может и контрреволюционный, однако же изданный на русском язык как раз, по совпадению, в том самом еще вполне советском 1988 году и потрясающе переведенный Б. Дубиным и Н.Ванханен.

Эту книгу, которую я сейчас процитирую, мне когда-то подарил мой старинный друг Хорхе, с которым мы, оба тогда студенты, вели бесконечные политические, поэтические дискуссии под пальмой в саду его дома в Марианао, пока его бабушка тихо подливала нам темный ром.

Пути Хорхе с кастровской Кубой резко разошлись. Теперь Хорхе - писатель, публицист, отмеченный премиями переводчик, живущий в Барселоне. А вот книга Лесама Лимы, которую он мне подарил в 1988 году, она сейчас здесь, со мной, в Гаване. Она мне уже помогла на днях, когда дискутировал под другими пальмами и уже с другими гаванскими интеллигентами, и тут они мне стали Ласама Лиму цитировать. Я нашел русский перевод, – и цитата появилась в моем репортаже из Гаваны в газете "Коммерсант". Но сейчас, – о другом; вернемся к блошиным рынкам.

"Углубляясь в переулки Старой Гаваны, – пишет Лесама Лима, и это его текст 1958 года, за год до революции – мы мимоходом, или, как говаривал некогда Монтень, на всем скаку, окинем взглядом разубранные так и сяк всевозможные лавчонки, по сути своей портовые, но столь грубые и простецкие, что они скорее напоминают деревенские лотки, только без их сонного затишья и кричащей яркости.

***

А ведь были времена, когда здесь, поблизости, если не на том ж самом месте, торговали какими-то железками, бумагами, шкатулками, под мрамор неизвестного назначения, к счастью уже ничего не говорящими воображению многих гаванцев; но всякий, кому выпало на долю пройти через зыбучие пески нашей экономики, когда отношения купли-продажи покоились на весьма шатких основах, не мог бы споткнуться с подобным товаром без содрогания при одной мысли о его возможном появлении в будущем - если, конечно, судьба позволила бедняге порадоваться новому ограниченному изобилию.

Какой-нибудь юнец одинаково способен с непробиваемым равнодушием созерцать и нищенское рубище, и вставную челюсть, и атомную бомбу, – всё это для него пустяки, бирюльки, не обнажившие своей дьявольской сути.

Однако наш взрослый соотечественник без труда распознает за безобидным обличием иного предмета сатанинские рога.

***

При виде какой-нибудь безделки в его памяти тотчас встанут годы лишений и бедствий, тревог и невзгод. Как герою Кафки случалось прозреть в пустоте собора толпы страждущих, так и гаванцу старшего поколения обычные бутыли с жиденьким лимонадом представляются иной раз трубами органа на заупокойной службе, банка сиропа – застенком, где томятся осужденные, а всё громоздкое сооружение для приготовления шипучки – кровавой гильотиной, которая, обезглавив закатное солнце, приглашает едва задремавшего горемыку подобрать волосы и обнажить шею".